Алистер — трансмужчина из Санкт-Петербурга, который в 2023 году смог уехать из России в Нидерланды. Еще в подростковом возрасте он стал испытывать трудности с ментальным здоровьем и, не имея возможности попросить о помощи, пытался справиться с проблемами сам. «Сфера» публикует этот материал 10 октября, во Всемирный день ментального здоровья, чтобы напомнить — вы не одни и можете обратиться за поддержкой к нам и в другие организации.
TW: трансфобия, насилие, принудительное психиатрическое лечение
1
Я осознал себя очень рано, еще в дошкольном возрасте. Рос в очень неблагополучной семье с постоянным насилием и криминалом — страшной обстановкой, где я мог умереть от рук собственных родственников. Открыто говорить, что чувствую себя мальчиком, я тоже начал рано. Меня травили в детском саду, садистично избивали и унижали дома. В школе это просто продолжилось.
В начальных классах я сделал каминг-аут и заявил всем, что сделаю операцию по смене пола, когда вырасту. Дисфория у меня началась тоже очень быстро, как только настало половое созревание — тело стало меняться, и я не мог этого принять. Все отягощалось лишним весом: я начал страдать РПП, старался убрать месячные, просто отказываясь есть. Я терял по 15 килограммов каждый месяц, перематывал грудную клетку так, что не мог нормально дышать. Я учился на отлично, но практически ни с кем не общался, долгое время отказывался даже выходить к доске. Избегал вообще использовать глаголы с каким-либо родом и строил очень мудреные предложения.
Году в 2015 у меня уже произошли такие сильные сдвиги в посттравматическом стрессовом расстройстве, что в школе у меня начались психозы. Мне казалось, что все хотят моей смерти. Я прятался в туалете, постоянно рыдал. Так как я был отличником, на меня надавили в школе: либо ты решаешь это сам, либо твое будущее будет похоронено.
Я сделал все возможное, чтобы мне стало лучше: начал гормональную терапию самостоятельно и достал все необходимое через интернет. Я смог выйти в ремиссию, сам корректировал свое ментальное состояние, просто изучая биохимию, психофармакологию. Я был уже в старших классах, и у меня все было идеально: я собирался поступать, возможно, за границу и уезжать подальше от этой страны и всего этого насилия.
Но из-за моих заказов [тяжелых психоактивных веществ] меня приняли за контрабанду. Сначала мне угрожали 20 годами тюрьмы — самым большим сроком, хотя я был несовершеннолетним. Меня запугивали. Никто не мог оплатить мне хорошего адвоката — мои родители на тот момент уже были мертвы. Адвокат от государства сказал: «Либо тебя признают невменяемым и освобождают от ответственности, но отправляют в дурку на полгодика, либо ты будешь сидеть». Я согласился на первый вариант.
Пока шло следствие, мне разрешили быть на свободе под ответственность дедушки-алкоголика, который стал опекуном после смерти родителей. Наверное, это сделали под давлением школы, потому что я участвовал во всех олимпиадах, хотел стать ученым — это была моя мечта.
2
Впервые я согласился поехать в больницу добровольно, это было еще до принудительного лечения, году в 2017. Я верил, что мне там помогут. Но когда я приехал в подростковое отделение психиатрической больницы, то попал в условия, которых вообще не ожидал увидеть даже в фильме ужаса про психушки. Много задавленных подростков с попытками суицида, над некоторыми из них просто издевался персонал. И уже в первое посещение мне сказали:
«Ты приехал сюда добровольно, но добровольно ты отсюда не выйдешь».
Медсестра в этом отделении била меня головой об стену. Я сильно протестовал, кричал, пытался наносить себе травмы. И меня обманывали раз за разом, что все будет хорошо, меня отпустят. Но через 10–20 дней оказывалось, что мне просто наврали. Я тогда вышел [из больницы] просто из-за расформирования отделения.
Мое принудительное лечение началось в 2019 году. С меня сняли уголовную ответственность и отправили в ту же самую больницу [где я был в 2017], но если до этого отделения были более или менее нормальные, то в этот раз я попал к абсолютному психопату и садисту. Он измывался и над пациентками, которые попадали туда из интернатов или из семьи, терроризировал.
Когда я начал бунтовать, все закончилось очень печально. Он назначил мне антипсихотический препарат, который оказался для меня непереносимым. У меня начались судороги, клонус глаз: глаза просто закатывались вверх, шея запрокидывалась назад, и при этом глаза непрерывно бились в конвульсиях. У меня была паника, акатизия [чувство внутреннего беспокойства и неконтролируемая потребность находиться в постоянном движении — примечание «Сферы»]. Я не мог сидеть на месте, метался, испытывал сильнейший ужас. Даже персонал был в ужасе от этого. Но врач сказал: «Это нормально, оставляем так». И все просто смирились. Меня держали в таком состоянии целых полгода.
В конечном итоге я находился в этой изоляции, под пытками, с постоянными судорогами, невозможностью даже в глаза посмотреть врачам, которые все это со мной делали. При этом я наблюдал, как он [врач] издевается над другими пациентами, в том числе над теми, с кем я общался.
Мне продляли принудительное лечение каждые полгода. Я так понимаю, начмед больницы [заместитель главного врача по медицинской части — примечание «Сферы»] вообще не планировал меня когда-либо отпускать. В этом отделении я услышал, что пока я идентифицирую себя как мужчина, я неадекватный человек, мне не место на свободе. Они сказали, что я должен представляться как Мария, должен говорить о себе в женском роде, а если нет, то «сиди тут».
То, что я оказался на свободе — чистая удача, потому что всех принудбольных [пациенты под принудительным наблюдением — примечание «Сферы»] с женских отделений перевели в другое где врачи были нормальные. И все равно было очень сложно. Даже при отмене гормонов у меня растет борода. Я подвергался травле пациентов всегда, все это время.
Уже из этого отделения я смог выписаться просто потому, что вместо начмеда проводить комиссию пришел его заместитель. Он отпустил меня и еще, например, мою подругу с полностью сфальсифицированным делом. Этот человек просто спас мне жизнь под свою ответственность.
Я продолжал жить в России и надеялся, что буду снят с амбулаторного принудительного лечения, что смогу покинуть страну легально. Но меня продолжал шантажировать мой дед, который накопил на меня долги, нелегально проживая в моей квартире. Еще я был в абьюзивных отношениях с человеком, который подвергал меня насилию. И только в 2023 году я смог уехать.
Алистер стал получал угрозы от неизвестных и уехал в другую страну. Спустя время он запросил убежище в Нидерландах и сейчас проходит процедуру получения статуса беженца.
3
С травмами детства у меня еще как-то получалось справляться, но после агонии от ужаса — когда я не могу контролировать свое тело, свои глаза и не могу спать каждую ночь, потому что глаза открываются сами от судорог; когда ко мне подселяли пациентов, которые меня унижали — после этого даже на свободе я постоянно испытывал флешбэки, желание наносить себе повреждения.
У меня еще было сильное чувство вины из-за всего, что я там видел, из-за людей, которые там остались и по большей части уже никогда не смогут оттуда выйти. Я до сих пор чувствую вину. Даже сегодня с местным врачом [в Нидерландах] обсуждал это, потому что не могу забыть, чему подвергаются люди там, и я не могу их спасти.
Это очень глобальная проблема, потому что когда я еще находился в России, я абсолютно не знал о том, что существует ЛГБТ+ комьюнити, правозащитные организации. И как человек, который плавал от психушки к психушке и не мог получить никакой нормальной помощи, первая проблема, меня заинтересовавшая — проблемы нейроотличных людей и людей с тяжелыми диагнозами.
Уже с первой лежки в больнице я понял, что прав у нас меньше, чем у животных. У нас их нет вообще. Даже у заключенных они есть, а у нас нет. И меня это безумно пугало, потому что в каждом отделении я общался с людьми. Чего я только не видел, включая людей, которые живут в интернатах всю жизнь вообще без возможности оттуда выйти. Но не потому что они не могут социализироваться, а потому что они никому на свободе не нужны, от них отказались. И даже если они ведут себя адекватнее, чем мои родственники, у них нет шансов выйти никогда.
Я слышал очень много про насилие, про сексуализированное насилие в интернатах, про издевательства. Было очень много людей с психологическими травмами, были женщины уже в возрасте, которые жили с неадекватными людьми и подвергались физическому и сексуализированному насилию, и они находились [в психиатрической больнице] из-за самозащиты. Их стараются не выпускать никогда.
Как бы ты замечательно себя ни вел, даже если ты помогаешь персоналу, помогаешь другим пациентам — если ты туда [в психиатрическую больницу] хотя бы один раз попал, тебя будет пропускать как через мясорубку очень-очень долго. Если у тебя нет семьи, которая тебя любит, и нет кого-то, кто бы за тебя заступился, то там можно пропасть.
Там я видел много людей, которые просто отличаются от того, что хочет видеть общество. В плане ориентации, личной чувствительности к вещам вокруг. Я сам по поводу самого себя верил в эту стигму [вокруг ментальных заболеваний]. Мне внушали, что я болен, что у меня нет шансов социализироваться, что я ни на что не способен, у меня есть вспышки агрессии. Но как только я сбежал из России, я сразу начал работать везде, где только можно. При этом я был абсолютно спокоен, другие люди высказывали мне уважение, у меня появилась база своих клиентов. Меня дезинформировали: я абсолютно способный, самостоятельный человек.
4
Порой кажется, что это очень странно, что все против тебя. Хочется думать, что да, наверное, со мной что-то не так — не могут же ошибаться все. Но я хочу сказать: да, это абсолютно возможно, когда весь мир сошел с ума, а ты нет. Если не сдаваться, продолжать до конца верить в себя, в свои ценности, в свои ориентиры, а не лживые ориентиры общества, то возможно абсолютно все.
