Мила [имя изменено], трансгендерная девушка, и Саша [имя изменено], ее партнерка, были вынуждены экстренно уехать из России: мать Милы, заручившись поддержкой правоохранительных органов, пыталась посадить дочь под незаконный домашний арест и заставить жить в соответствии с полом, приписанным при рождении. «Сфера» помогла девушкам выехать в другую страну, где они могут планировать будущее без угроз семьи и давления силовиков. Их история — в этом интервью.
1. Выбирать было не из чего
Мила и Саша жили в разных регионах и познакомились в интернете, подружились, а спустя время — дружба переросла во влюбленность. Они решили жить вместе, и задачей номер один стал переезд и поиск квартиры.
Мила
Мы играли в популярную в то время игру на Твиче и познакомились в чате. Больше года мы были скорее приятельницами, но постепенно стали общаться практически все время, кроме сна. Тогда мы обе не учились и не работали — и не были в состоянии к этому.
Мы жили в разных регионах и хотели съехать от родителей, потому что обе страдали от них и боялись раскрывать свои идентичности. Я приехала к ней [Саше], но не смогла заработать денег, и съем квартиры стал слишком непосильной задачей. Тогда оказалось, что переезд в другой город будет дешевле, чем съем квартиры — мы поехали в N [название города не упоминается в целях безопасности], потому что там была свободна квартира моей матери — она на тот момент жила в другом городе.
Ничего лучше мы не нашли. Я жалею, что выбрала возвращаться туда, но выбирать было не из чего.
Саша
Пока мы жили у моих родственников, отец сильно хотел подраться с Милой. Он очень любит подраться, очень любит алкоголь. Это было тяжело морально. Когда мы уехали, мама мне сказала: «А что ты не объяснила, что у нас папа так шутит?». А я не считаю, что он так шутит. Мы, конечно, с мамой не часто с синяками ходили, но ходили пару раз.
Мы поехали жить к моей бабушке, пока не накопим на съемную квартиру, но она была против и выгнала нас. Мила пыталась найти работу в моем регионе, но не смогла сделать это быстро. Уже через неделю родственники стали жаловаться, что она не работает, и нам пришлось не заниматься работой, а убегать — то от одних родственников, то от других. И это без контекста ЛГБТ+, мы ничего не палили.
Интересный момент: чтобы быть в состоянии работать, нужно было просто съехать от родителей. [До этого мы] считали себя непригодными к работе, недееспособными. А в итоге мы устроились на работу достаточно быстро и были хорошими сотрудницами. Нас обеих хвалили. Когда я жила с родителями, они мне говорили: «Может, ты устроишься на рыбный завод, будешь рыбу воровать для нас». И я, конечно же, не хотела устраиваться на работу, чтобы воровать.
2. Депрессивный дом
Мила и Саша переехали в небольшой город, где могли жить в квартире матери Милы. Она работала в другом городе и приезжала только раз в месяц.
Мила
Этого человека можно не называть по имени — исключительно ругательными словами, потому что она мне столько травм нанесла, что я не признаю родителей. Она [мать Милы] не диагностированная, но явно не в адекватном состоянии. Она не умеет организовывать свой быт. Пару лет она не платила квартплату, в итоге накопились долги. У нее не было стиральной машинки, микроволновки, даже когда чайник пришел в непригодное состояние, она не стала покупать новый. А мы пока жили там — все это успели купить.
На меня она сильно давила и насчет учебы, и насчет работы, это сказалось на моей психике. Скажем так, пока я жила с матерью, у меня ничего не получалось [с работой]. Когда мы уже съехались с Сашей, тогда у меня все получалось: я устроилась в пункт выдачи заказов и проработала там в течение года.
Мне повезло с хорошей начальницей. Это одна из причин, почему у меня не получалось в прошлые годы. Я однажды пыталась устроиться в магазин — и меня выгнали из-за нейроотличного поведения, которое клиентами было воспринято как грубость и негатив с моей стороны.
Саша
Мы жили в этой квартире месяца три, потом у нее [матери Милы] случился отпуск. Она приехала и спалила, что Мила совершает трансгендерный переход. В трансгендерность она откровенно не верила. Позже оказалось, что она ходила в полицию к участковому пожаловаться на трансгендерность Милы, но ей там ничего не ответили.
Мила
Я и раньше, в подростковом возрасте, пыталась этому человеку сделать каминг-аут, но тоже получала давление и угрозы. Ну и годы я была просто без сил. Силы у меня появились, когда мы стали [с Сашей] вместе — у меня уже было ради чего и ради кого что-либо делать.
Она [мать] начала сильно давить, угрожать, что не даст вообще спокойно жить, если я продолжу [транспереход]. Мы с Сашей съехали в относительно безопасное место, в другой район. Квартира была одной из самых дешевых по городу — студия, где места практически не было, там были тараканы невыводимые, плесень. Какой-то депрессивный дом, где таких студий было много. И там постоянно были менты.
Весной мать стала приходить ко мне на работу, мешать, невзирая на то, что это не к месту и не ко времени. К тому моменту я была несколько месяцев на ЗГТ [заместительной гормональной терапии], уже волосы отросли, и пасс [восприятие окружающими людьми соответственно гендерной идентичности] появился, и одежду унисекс я носила. Клиенты на работе уже обращались ко мне как к девушке.
Мать таким ненавистническим взглядом на меня смотрела. Я пугалась, когда она приходила, могла просто кричать и убегать в подсобку. На контакт с ней не шла. Однажды другие родственники, которые тоже были негативно настроены [против трансперехода] решили приехать на машине в конце смены. Я выходила с работы и увидела это, закрылась и сидела, пока они не уехали.
Осенью я каминг-аутнулась перед начальницей. Она восприняла это нормально: спросила, как обращаться, и дальше все было по соответствующим местоимениям. Иногда на работе появлялся ее муж и мисгендерил меня, а она его поправляла.
Я работала еще три месяца, было тяжело: других сменщиц не было, могли быть переработки. Но я работала хорошо, хотя мне было трудно с людьми. У меня аутизм, и люди меня перегружали. Но в плане организации работы я пыталась сделать так, чтобы все было удобнее, получше. Начальнице самой было трудно выходить на смены по 12 часов, у нее два ребенка. И она решила продать ПВЗ.
Я узнала, что они собираются продать его какому-то мужчине. Я поняла сразу, что не хочу взаимодействовать с этим человеком: я боюсь мужчин, особенно незнакомых. Он приходил в мою смену, спрашивал, могу ли я на него работать за бóльшие деньги. Но у меня не сменены документы, я не хотела ими делиться.
Я проработала до последнего дня, мы с начальницей хорошо попрощались, обнялись. Но был один момент, которому я тогда значения не придала: ее муж тоже участвовал в продаже, и, возможно, сказал новому владельцу, что я трансперсона.
3. Выходишь на улицу — уже пропагандируешь
Мила
В начале декабря я ушла с работы. А в середине месяца поступил звонок из полиции: на вас подали в розыск. Оказалось, что мать приехала из другого города, бросила там работу и стала искать меня. У нее ничего не получилось: я поняла это, потому что мент мне писал и звонил — и я решила сказать ему прямо, что я совершеннолетняя. Я нигде не терялась и не хочу с этим человеком общаться. Тогда, как понимаю, у нее [заявление] на розыск не приняли.
В январе этот же мент снова писал и звонил мне, спрашивал, где я работаю, задавал странные наводящие вопросы. Я ответила уклончиво, но меня это насторожило. Я была в стрессе несколько дней.
Спустя где-то неделю мне прямо с утра стали звонить на телефон из полиции с разных номеров. Я боялась отвечать, а через несколько часов этот же мент пишет, что на меня написали заявление. Мы сначала подумали, что это опять розыск.
Саша к тому моменту вернулась с работы, я была в панике. У меня даже были суицидальные мысли. Где-то в середине дня в мою квартиру стучится этот мент. Я до сих пор не знаю, как они узнали номер квартиры. Возможно, соседи могли рассказать. Он приходит и говорит про заявление об «ЛГБТ-пропаганде». Я не хотела ему открывать, но он сказал, что в любом случае попадет в квартиру через арендодателя.
Я была в паническом состоянии, прямо сказала, что я трансперсона, и представилась по выбранному имени. Вероятно, я могла лишнего сболтнуть, но смогла хотя бы включить запись на телефоне.
Саша
Ты правильные вещи ему говорила: что ты не носишь символику, ничего не выкладываешь в сеть, ничего не пропагандируешь.
Мила
Полицейский ответил, что выходишь на улицу — уже пропагандируешь. То есть для этих ментов факт ношения женской одежды уже приравнивался [к «ЛГБТ-пропаганде»]. По крайней мере именно эти люди возомнили, что могут так судить других.
Они были не в форме. Кроме этого мента, который стучался в квартиру, на улице были еще двое. Я спрашивала документы — документы у них вроде бы настоящие. Все они были в гражданском и повезли меня на гражданской машине.
4. Показать, что с квирами делают в тюрьме
Мила
Повезли меня в главный участок в городе. Они там [в машине] говорили отвратительные вещи, смеялись, что особо опасную преступницу втроем везут, а мент, заходивший в квартиру, рисковал с собой. Вообще грязно так говорили, задавали грязные вопросы про гениталии, про секс.
Я уже понимала, что лучше не говорить много, и стала уклоняться от ответов. Они еще спрашивали, откуда я узнала про ЛГБТ, трансгендерность. Я ответила, что с детства знала — даже не соврала. Как понимаю, они хотели узнать какие-нибудь ресурсы или паблики.
Саша
Они пытались притворяться союзниками: постоянно говорили, что мы помочь хотим, хотим понять, что это за дело. Они еще предупреждали, что там замешана «Русская община», с ними лучше не связываться.
Мила
Позднее при возможности я посмотрела у матери в телефоне, что она откуда-то узнала адрес нашего дома и сама полиции этот адрес отправила. Возможно, [она получила адрес] с помощью этой организации или других людей, даже нового работодателя. Сложно предполагать, что на самом деле правда.
Затем меня завели в один из кабинетов участка. Они решили не вести протокол. Я хотела связаться с Сашей, но боялась, что и она попадет в это. Менты сначала как будто просто о чем-то говорили, но очень скоро стали давить, угрожать. Очень быстро их тон изменился.
Одна из их угроз была, что прямо сейчас отберут телефон как вещдок. Это было очень рисково, потому что мой телефон не был защищен — его можно было разблокировать по лицу или пальцу. А у меня была куча всего квирного в телефоне. Я испугалась и выключила его.
Они стали конкретно угрожать. Сначала — административкой, что могут на 15 суток даже посадить. Но мне было известно из СМИ, что только штрафы [дают] по этой статье. Я, конечно, пыталась возражать, но они меня затыкали. Они стали говорить, что могут при желании отправить в тюрьму или в психушку. И пытались угрожать тем, что с квирами могут делать в тюрьме. Даже хотели отвезти в местный изолятор — показать, как это выглядит.
Менты сказали, что забрать меня в этой ситуации могут только родственники. Сашу я сильно боялась втягивать в это и не привлекала к ней внимания. Они меня никак не хотели отпускать — кроме как отдать мамаше. Ее вызвали в участок, и она довольно быстро приехала.
Они уже все все вместе стали меня обсуждать: что нужно меня подвергнуть конверсионной терапии, срезать волосы. У меня были длинные волосы, ниже плеч. Переодеть меня в мужскую одежду. Менты угрожали, что готовы прямо сейчас побрить налысо. Я уже ревела в тот момент и хотела просто, чтобы это скорее закончилось.
Менты с мамашей вместе придумали, что нужно меня переделывать и отдать ей на месяц под их периодическое наблюдение. Раньше я по отношению к тому, что было, использовала словосочетание «принудительный детранзишен», но конверсионные пытки подходят больше. Не сказать, что это сравнимо с тем, что с другими людьми происходило месяцами в местах конверсионных пыток, но это что-то из этой категории.
Скорее всего, менты врали, но они говорили о том, что это — что-то вроде новой системы, угрожать и конверсионно мучать, пытаться переделывать трансперсон. Как понимаю, это либо их выдумка, либо что-то негласное между ментами. И под домашний арест к мамке сажать — тоже новая система. Домашний арест, как известно, может только суд наложить, но они угрозами заставили меня на камеру произносить паспортные имя и фамилию, что я обязуюсь жить в квартире матери. Я это еще долго произнести не могла.
Я бы сказала, что эти люди — просто гопники в погонах, очень токсично маскулинные. Они говорили, что я не имею права плакать. В конце я подписала документ об окончании розыска, они не вели больше никакой протокол. Там было просто [написано], что я нашлась и — иронично — что мне никто не угрожал. Затем они сказали, что мать может в любой момент вызвать их, и они пришлют наряд, если я попытаюсь сбежать.
5. Я стала подбирать с пола свои обрезанные волосы
Мила
Я была вынуждена пойти с матерью в ее квартиру, как смогла написала Саше, что произошло. Пыталась чистить телефон и и аккаунты. Сначала я паниковала — не ела и не пила там. Мать была безработной и почти все время была дома. Я не знала, что делать, но поняла, что сопротивляться может быть опаснее — и пыталась втереться в доверие, чтобы донести, что мне комфортнее там [в своей квартире] жить. Она сказала, что отпустит только после того, как купит мне мужскую одежду и обреет. И пришлось на это согласиться.
Саша
С парикмахерской [случился] такой момент. Мне почему-то казалось, что если взрослый человек в 25 лет, неважно какого гендера, приходит с мамой, то будут слушать, наверное, взрослого человека, а не маму. Но оказалось, что парикмахер будет слушать маму и стричь, полностью игнорируя слезы и истерику клиента.
Мила
Я просто расплакалась. Сначала пыталась с ней поторговаться, чтобы не коротко волосы стричь. И мы с Сашей нашли фото мужчин с длинной стрижкой, чтобы как-то это аргументировать. Но нет, эта женщина говорила парикмахеру стричь все короче и короче. В конце у меня случилась истерика: я стала подбирать с пола свои обрезанные волосы. Я их до сих пор храню.
Матери этого было мало. Она повела меня в магазин дешевой одежды и пыталась подобрать мне вещи на свой вкус. Выбирала что-то неудобное, отвратительно выглядящее. Она покупала обувь 45 размера, когда у меня максимум 42. Самое кринжовое, что она купила, — зимняя куртка из какого-то дешевого материала. Она была тяжелая и неудобная, я в ней ловила истерики, диссоциацию и на этой куртке срывалась.
Саша
У Милы была сильная дисфория от вынужденности ходить в неподходящей ей одежде. Ходить в своей обычной было страшно: в наш дом часто полицейские заглядывали, а они [сотрудники полиции] еще ее узнавали.
Мила
Мы начали планировать эвакуацию из России. На психике Саши это все сильно сказалось — она мучилась, в то время не ела.
Под предлогом работы в другом районе города Миле удалось убедить мать отпускать ее на время в квартиру, где они жили с Сашей. Девушки стали планировать, как уехать, вместе с координатором эвакуации «Сферы».
Саша
Спустя недели две-три после этого всего мы уехали. Через неделю после выезда полицейские назначили встречу с Милой и с матерью. Нас в городе уже не было.
6. Мы вовремя уехали
Из-за накопившегося стресса и сложностей в новой стране Саша ненадолго попала в психиатрическую больницу. И Саша, и Мила стали работать с психологом и психиатром.
Мила
Сейчас мы обе принимаем антидепрессанты. Нам гораздо легче. Мы ищем работу и адаптируемся к новой стране. В России у нас всегда был какой-то напряг, была социальная изоляция: вокруг не было понимающих людей. В реальной жизни никого вообще из доверенных людей, из квиров у нас не было.
В том числе из-за этого я недостаточно информации про ЗГТ могла узнать, только какие-то обрывки. В течение года у меня были проблемы с ЗГТ — я использовала неподходящий препарат. И с социальными проблемами, и с проблемами с гормонами прогресса удалось достигнуть именно здесь [в эмиграции].
Саша
Да, мы были рады познакомиться здесь с другими квирами, с активистами, кто сейчас в похожей ситуации, это было очень классно.
Мила
К нам здесь даже на улице подошла девушка, говорит: «Я вас часто вижу, вы же из России, давайте познакомимся». Я, конечно, насторожилась, но оказалось все нормально — просто она ищет других лесбиянок.
Саша
Недавно мне позвонила моя мать. Я с ней поддерживаю связь, но не слишком часто. Она сказала, что в их дом — это в другом регионе — приезжали полицейские, разыскивали Милу. Мы испугались, потому что если ищут в другом регионе, то это преследование уже на федеральном уровне. Мы вовремя уехали.
Мила
Сейчас мы отдыхаем, занимаемся делами, подработками. С подработками именно Саша старается. Еще задолго до этой ситуации я хотела эмигрировать, но переживала, что мы не сможем заработать. Но Саша говорила, что заработает эти деньги. И она правда заработала.
У меня мечта — чтобы у нас все стабилизировалось в плане работы. Чтобы работа была с нормальными условиями: с трудовым кодексом, с защитой прав трудящихся, без переработок. С перерывом на обед, которого не было в ПВЗ. Я слышала, что в Европе нельзя открыть условный «Вайлдбериз», потому что нужно минимум двое сотрудни_ц и еще охрану.
Саша
Нет конкретной страны, где мы хотели быть жить. Есть цель попасть в общество, где наши права будут защищены и где мы сможем адаптироваться к жизни в качестве людей, а не цирковых обезьянок, на которых все странно смотрят.
В общем, у нас мечта — это жить в условиях с хорошей социальной политикой. А потом уже заниматься занятиями для души: завести собаку, ходить куда-нибудь в бассейн, может, на танцы запишемся. Радоваться жизни.
