Доступ к легальному и безопасному аборту — вопрос прав человека. И это право важно не только для цисгетеро женщин, но и для квир-женщин, транс-мужчин и гендерно-неконформных людей. «Сфера» публикует монолог Никиты [имя изменено], который прошел через опыт добровольного прерывания беременности и рассказывает о трансфобии и пренебрежении, с которыми столкнулся в российской медицинской системе.
Меня зовут Никита, я транс-мужчина, мне 27. Живу в России, работаю дизайнером: делаю айдентити для небольших проектов и параллельно веду маленький телеграм-канал о современной визуальной культуре. Люблю бегать по утрам, читать научную фантастику и смотреть интервью музыкантов. В целом я стараюсь жить незаметно, потому что так, к сожалению, безопаснее.
Я узнал о беременности на раннем сроке. Это был период, когда я уже определял себя как мужчина и жил как мужчина: одежда, голос, короткие волосы, манеры. Гормонотерапию я не проходил, но внешне был достаточно маскулинным, чтобы в общественных местах меня воспринимали как парня.
Беременность была незапланированной и невозможной для меня по всем причинам сразу: внутренним, психологическим, социальным. Я принял решение об аборте сразу, буквально в первые дни, и пошел в женскую консультацию по месту жительства. Так устроена система: если ты идешь в частную клинику, там часто требуют направление или хотя бы отметку, что ты там был. Как вы понимаете, сам факт того, что мне нужно идти в «женскую консультацию» — непростой опыт.
Это был самый тяжелый этап. Врачи смеялись, когда видели мою запись в карте и внешность. Одна гинекологиня сказала: «Ну вы же мужчина, а мужчинам абортов не делаем». И смеялась еще минуту, пока я сидел у нее в кабинете.
Меня отправляли к психиатру, хотя я приходил за конкретной медицинской услугой. Другой врач сказала, что если я «уж такой особенный», то, может, стоит «родить, и все пройдет». [Говорила], что материнский опыт может меня «вылечить». Когда я попытался объяснить, что это невозможно и опасно для моего психического состояния, мне ответили, что мои страхи выдуманные.
В итоге я собрал деньги и пошел в частную клинику, где, к счастью, просто сделали свою работу и не задавали лишних вопросов. Мне посоветовала клинику подруга, у которой был опыт аборта, и я шел к конкретному врачу. Я видел, что ей неловко, но она вела себя профессионально.
Я чувствовал себя очень одиноким. Был страх не только за свое здоровье, но и за то, что меня кто-то сдаст или публично унизит. Казалось, что в любой момент кто-то решит, что я должен подвергнуться дополнительной проверке или наказанию.
Меня очень выручила пара друзей — два человека, которым я могу доверять почти как семье. Они слушали, не спрашивали лишнего, просто были рядом: привозили еду, сидели со мной на телефоне.
Новая антиабортная политика — это не только про контроль над телами женщин, но и про контроль над всеми. Для ЛГБТ+ людей это означает еще больше препятствий, больше стигмы, больше зависимости от врачей, у которых нет ни [необходимой] подготовки, ни желания помогать. Запретительные меры делают доступ к аборту не просто сложным — они делают его опасным.
В российской медицине транс-мужчины практически не существуют как категория. Нет протоколов, нет обучения. Либо тебя постоянно мисгендерят, либо тебе отказывают, либо отправляют «разбираться с головой», даже если у тебя физическая проблема или стандартная процедура. Получается замкнутый круг: ты обязан взаимодействовать с людьми, которые могут тебе навредить.
В вопросах репродуктивного здоровья транс-мужчины оказываются в самом уязвимом положении: тебя не признают мужчиной, но и как женщину тебя больше не готовы лечить. Этот опыт я прожил буквально телом.
